(статья Е. Пудовкиной в газете «Профессия»)

 

«Много различных невзгод поджидают здесь европейского путешественника. Против него восстанут и люди, и природа», - писал о Тибете Н.М.Пржевальский. С тех пор недоступную прежде страну посетили многие европейцы, но понятней она не стала. Изучением духовных сокровищ Тибета в течение многих лет занимается наша сегодняшняя гостья – научный сотрудник музея-квартиры П.К.Козлова (подразделения Института истории, естествознания и техники РАН), переводчица буддийских текстов, тибетолог Маргарита Кожевникова.

 

Буддизмом я заинтересовалась, когда училась на втором или третьем курсе Новосибирского университета. Там я изучала японский язык, занималась японской поэзией. Острое переживание кратковременности бытия, любование красотой, свойственное японским поэтам – сформировалось под сильным влиянием буддийского мировоззрения. С буддизмом мне пришлось знакомиться по литературе на английском и японском языках, других книг на эту тему тогда не было. О том, что на территории СССР существует живая тибетская традиция, я тогда еще не знала.

 

Выбор буддизма не был для меня выбором религии, я искала не веру, а основу мировоззрения. Учась в университете, я была ориентирована на науку. Верить в чудеса я и сейчас не склонна, у меня, скорее, критический склад ума. Фундаментом буддийского учения является не вера в сверхъестественное существо или иную реальность, а внимание к обыденному опыту. Оно заставляет задуматься: насколько наша жизнь соотносится с нашей потребностью в счастье? Меня до глубины души поразило свойственное буддизму соединение предельной рационалистичности с целями, выходящими далеко за пределы обыденности. А в национальном плане - если японский буддизм пронизан идеей внезапного озарения, то суть тибетского – в постоянной учебе. Традиция образования, существующая в тибетских монастырях, включает в себя, кроме йогической практики, изучение психологии и философии и завершается получением ученых степеней.

 

После университета я год работала в Находке - преподавала японский в Доме пионеров, занималась переводами в Интерклубе. Буддийские смыслы в японской поэзии меня по- прежнему интересовали, и я поступила в аспирантуру московского Института востоковедения. Примерно в тот же период я узнала, что в Бурятии сохранились несколько буддийских монастырей, куда приезжают монахи из Тибета. Чтобы всерьез заняться изучением буддизма, мне пришлось выучить тибетский язык. Заниматься историей российской ветви тибетской школы я тогда еще не собиралась. К этому меня подвигла работа в музее Петра Кузьмича Козлова.

 

 

В начале 90-х я возглавила Общество друзей Тибета, и меня попросили сделать на общественных началах в Музее Тибетский информационный центр. Собственно музейной в квартире Петра Кузьмича тогда была только одна комната, и занимались музеем тогда сотрудники Института истории естествознания и техники РАН, мало связанные с этой темой.

Козлов любил Тибет, дружил с тибетцами, встречался с 13-м Далай-ламой. В Россию Козлов привез вещи, обогатившие многие музеи. Поскольку музей Козлова имеет академический статус, у нас ведется и экскурсионная, и научная работа. Я занимаюсь организацией и проведением камерного лектория «Пятницы у Козлова», где посетители встречаются с учеными и путешественниками. Что касается моих научных тем, то у меня их две: одна в рамках нашего института, по истории науки - «История российской буддологии (школа академика Щербатского)», другая представляет мой личный исследовательский проект: «Интерпретация буддизма как модели философии образования».

 

Модель подразумевает не собственно содержание, но комплекс системных связей – то, что позволяет системе функционировать на основе реальных закономерностей. Так что прежде всего должно быть понятно, что речь не идет о буддийском образовании в данном случае, о преподавании детям буддизма – никоим образом. Но из буддийской модели можно извлекать уроки на системном уровне

Хотя в случае обществ с традиционной буддийской культурой речь может идти и о знакомстве с самим буддизмом – этим я тоже занималась, но это совсем другое дело, важно это не путать.

В течение года я вела в одной из школ факультативы «Развитие и творчество» и «Мир людей», разрабатывала курсы для детей, стимулирующие их самосознание. На мой взгляд, очень важно определить, в чем мы видим цель образования. Мне она представляется в самостоятельном сознательном формировании ребенком своего мировоззрения – к чему бы в итоге он ни пришел: к религии - христианской, иудейской, исламу или буддизму, или к научному атеистическому мировоззрению, или к гуманистическому и т .д. Система ценностей, которая будет лежать в фундаменте мировоззрения, может быть любой, лишь бы главной ценностью был сам человек, человеческая жизнь, человеческое сознание – а не что-то другое, вытесняющее самого человека. 

С помощью специальных курсов и таких как, логика-культура мысли, основы психологии, т. д. мы можем вдохновлять детей задаваться мировоззренческими вопросами. Когда человека начинает интересовать и он сам, и окружающий его мир, когда ему захотелось узнать, чем отличается живой мир от неживого, начинается процесс познания и самопознания, и это составляет стержень развития. Тогда и все другие курсы окажутся востребованы ребенком, будут нужны ему самому для ответов на возникшие вопросы.

Идеи эти, конечно, универсальны, но они часто вытесняются сиюминутными целями образовательной политики, и тогда мы получаем выпускников, «прошедших» массу предметов, но не умеющих связать концы с концами. Пока что наше обучение не способствует ни формированию мировоззрения, ни нравственному созреванию. И отсутствие смыслового стержня в программе образования - одна из причин массового увлечения всякими шарлатанами: люди ведут себя так, будто никогда ничему не учились. А просто все образовательные курсы и проблема формирования собственного мировоззрения оказались для них совершенно несвязанными друг с другом, вот и результат.

Семинары для директоров школ и учителей, посвященные обсуждению этой темы – но уже конкретно в приложении к их национальной программе образования, я проводила в Калмыкии и Туве – где буддизм распространен. Но тибетская система знаний может быть полезна для людей разных культур, без обращения людей в буддизм.

 

 

Я такой причинно-следственной связи не вижу, но наоборот - может быть. Вообще же, цель буддиста – не некая нирвана, а достижение наилучшего состояния для помощи другим людям. Конечно, буддизм, как и другие религии, имеющие индийские корни, использует специальные технологии по культивации различных состояний сознания, но их цель – не измененные состояния сознания, а его очищение. А наркотики люди употребляют, потому что не знают других способов изменения сознания. Но наркоман стремится к возбужденному, фонтанирующему состоянию, а буддист взращивает в себе любовь, сострадание и ясность.

 

 

Идеи нравственности, любви, сострадания есть во всех религиях. Попытки же перевода одной традиции на язык другой, на мой взгляд, бесперспективны, поскольку получается не перевод, а интерпретация, но диалог между ними необходим. Несколько лет назад я стала креативным директором движения «Общая забота», которое просуществовало до 2002 года. Возникло оно по инициативе одной предпринимательницы мусульманского вероисповедания. У нас были клубы межрелигиозного общения, где встречались иудеи, христиане, буддисты, мусульмане. Мы учились слушать и понимать друг друга, сообща занимались благотворительностью.

 

 

В начале 90-х я ездила туда изучать философию - по приглашению Библиотеки тибетских трудов и архивов, и позже тоже. Для меня в этих поездках наиболее ценны встречи с выдающимися тибетскими учеными.

Несколько раз мне довелось беседовать с Далай-ламой. К такой встрече готовишься заранее, концентрируешься, спрессовываешь весь свой опыт, формулируешь главный вопрос – и ответ в таких случаях означает очень многое.

Что касается зрительных впечатлений, то самое сильное - осталось от Больших Гималаев. Это район на севере Индии, у границы с Тибетом, для иностранцев его открыли несколько лет назад. Природа там невообразимая. Через Гималайскую стену тучи почти не проходят, поэтому в этих местах не бывает осадков и нет растительности, только камни, песок, сланцы разных расцветок. В Гималаях живут тибетские народности, но вообще поселений там мало. Есть там и маленькие древние храмы, но монахов – по несколько, за редким исключением.

 

Не могу сказать, что, оказавшись в Индии, я обнаружила для себя что-то неожиданное относительно буддийской культуры, с которой начала знакомиться намного раньше, но что я чувствовала – чувствовала себя как в раю – среди этой воплощенной осмысленности, ясности, доброй открытости…